Визы
Вьетнам
Европa
Израиль
Индия
Туры в Индию
Экскурсионные туры
Экскурсии по Дели
Путеводитель
Туры в Кералу
Taj Exotica Goa 5*
Джайпур
Тадж Махал
Лейла Кемпински
Мадрас (Ченнай)
Дели
Штат Карнатака
Кухня Карнатаки
Национальные парки
Гокарна
Сарнатх
Хампи
Одежда в Индии
Словарь блюд
Музыка в Индии
Архитектура Индии
Ранняя архитектура
Архитектура Моголов
Сундарбан
История Гоа
Северный Гоа
Пляжи Северного
Южный ГОА
Пляжи Южного ГОА
Город Маргао
Амритсар
Аюрведа в Гоа
Пури
Водопад Дудхсагар
Транспорт в Гоа
Бангалор
Гвалиор
Тривандрум
Штат Андхра-Прадеш
Хайдарабад
Аруначал-Прадеш
Штат Ассам
Национальные парки
Штат Бихар
Варанаси
Город Патна
Штат Гуджарат
Мумбаи
Калькутта
Андаманские острова
Пуна
Орчха
Джодхпур
Кочин
Раманатхапурам
Джамму и Кашмир
Фестивали
Штат Джаркханд
Штат Махараштра
Достопримечательности
Западная Бенгалия
Штат Орисса
Штат Керала
Мадхья-Прадеш
Штат Манипур
Достопримечательности
Штат Мегхалая
Достопримечательности
Штат Мизорам
Штат Нагаленд
Штат Сикким
Тамил-Наду
Штат Трипура
Штат Уттаракханд
Дехрадун
Уттар-Прадеш
Лакхнау
Штат Харьяна
Достопримечательности
Химачал-Прадеш
Штат Чхаттисгарх
Достопримечательности
Ришикеш
Штат Пенджаб
Харидвар
Город Чандигарх
Город Агра
Город Айодхья
Лех, Ладакх туры
Город Аллахабад
Алчи и Ламаюру
Нагар-Хавели
Thikse и Хемис
Лыжные курорты
Долина Нурба
Дварка
Даман и Диу
Дхарамсала
Район Даман
Парки Кералы
Парки Орисса
Парки Раджастхана
Район Диу
Достопримечательности Диу
Парки Тамил-Наду
Воинские искусства
Индийский танец
Места Пенджаба
Кхаджурахо
Лакшадвип
Мадурай
Пудучерри
Остров Агатти
Бангарам и Кадмат
Пещера Амарнатх
Фатехпур Сикри
Индийские игрушки
Город Конарк
Индийское кино
Манали
Шимла
Виза Индия
Кухня Индии
Индия отзывы
Стажировка в Индии
Поездка в Индию
Ночная жизнь Гоа
Дорога Манали – Лех
Фотоотчет Индия
Дели-Агра-Гоа
Индия отели
Алила Дива
Дона Сильва
Форт Агуада
Парк Хаятт Гоа
Маджорда
Галакси
Рамада Каравела
Коконат Гроув
Праздники в Индии
Индия фото
Индиа фото тура
Фото Дели
Агра фото
Гоа фото
Дети Индии
Люди Индии
Фото Джайпур
Туроператор по Индии
Авиабилеты в Индию
Карта Индии
Общая информация
Полезные советы
Религия Индии
Индия культура
История Индии
Золотой треугольник
Священная река Ганг
Пляжи Гоа
Бизнес туры в Индию
Северная Индия
Индонезия
Иран
Исландия
Камбоджа
Китай
Мадагаскар
Марокко
Мексика
Мьянма (Бирма)
Намибия
Непал
Новая Зеландия
Перу
США
Тибет
Шри-Ланка
Эфиопия
Япония
 
 
КАЛЕНДАРЬ ПУТЕШЕСТВИЙ

Спуск с горы Эверест на фоне восхождений

Введение
Особенно затруднено было восхождение наше тем, что на нашем пути стали попадаться казавшиеся совершенно свежими трупы животных, лежавшие в самых разнообразных позах, в которых их застала внезапная смерть. Между ними всего чаще встречались лошади, но было немало верблюдов, баранов и крупного рогатого скота, а два раза встретили мы и трупы людей. Все они прекрасно сохранились со времени их гибели в ледяной атмосфере верхней альпийской зоны.
Наш подъем по горной выемке, ведущей на вершину горного прохода, продолжался не менее двух часов, так как каждый неосторожный шаг мог стоить нам жизни. Наши лошади ступали робко, приходя в испуг перед лежащими поперек тропинок трупами. На одном повороте моя лошадь, испуганная неожиданной встречей с таким трупом, шарахнулась в сторону; я успел соскочить с нее на скалу, а она сорвалась вниз, но удержалась на обрыве, зацепившись задними ногами за торчавший. камень. Почти в то же время одна из наших вьючных лошадей, вследствие подобного же испуга, сорвалась со своим вьюком, упала в пропасть и разбилась насмерть. На самых крутых частях подъема мои спутники вынуждены были идти пешком и вести лошадей в поводу, а я сам под конец подъема сошел с лошади и также шел пешком, причем был поражен тем, что беспрестанно должен был останавливаться, задыхаясь вследствие трудности дышать редким воздухом на такой высоте.
П. П. Семенов-Тян-Шанский. "Путешествие в Тянь-Шань в 1856-1857 годах"

1. Спуск с горы Эверест
Они вышли из палатки на высоте 8500 метров в шесть часов пятнадцать минут утра. Сколько усилий было предпринято ради грядущего дня!
Балыбердин - без кислорода, с рюкзаком, на котором были клочья, карабины, кошки, камера. Сразу за ним - Мысловский с двумя баллонами кислорода.
Никто пока не знал, когда они вышли и в каком направлении. Шли они довольно медленно. Мысловскому, экономя кислород, поставили расход один литр в минуту, и двигался он тяжело.
Было очень холодно. Солнце, скрытое облаками, не грело, спасибо, что светило. Пока они шли две веревки (метров, значит, девяносто) по "нашему" гребню к Западному, ведущему к вершине, ветер не особенно мучил. Но когда вышли на Западный гребень, на северную его сторону, страшный холод пронял их.
Видимо, они были слишком сосредоточены на самом процессе ходьбы, потому что не оставили отметку, в каком месте сворачивать при возвращении с Западного гребня на "наш", где палатка, чтобы не проскочить ее. Впрочем, возможно, они считали, что найдут дорогу домой и так, поскольку предполагали вернуться в пятый
лагерь засветло.
С первых шагов оказалось, что путь к вершине сложнее, чем предполагалось. Тогда, вечность назад, все считали, что путь от пятого лагеря до вершины много легче того, что преодолели до пятого: чуть не пешая ходьба. А оказалось, что надо лазать, а лазанье это не везде
простое...
Скорость движения двойки была невысока, но они шли к вершине, медленно преодолевая сопротивление горы. Слово "шли", которое мы употребляем, даже отчасти не передает передвижение по горе. Есть много съемок этих передвижений, и зрители могут убедиться, что наиболее подходящие слова - "ползти вверх", "лезть по скалам", "карабкаться". Но мы говорим "шли", как говорят сами альпинисты.
С таким темпом они могли оказаться у цели слишком поздно. Балыбердин, двигавшийся первым в связке, увеличил расход кислорода Мысловскому до двух литров в минуту, и Эдик сразу ожил. Теперь они пошли быстрее. В восемь утра экспедиция узнала, что двойка - на пути к вершине. С этой минуты рация базового лагеря постоянно была на приеме.
Они шли и шли, и с каждым шагом становилось труднее. Вот уже у Эдика кончился первый баллон кислорода, начинался последний, а до цели пока не дошли. Чтобы сэкономить кислород, уменьшили Мысловскому расход вновь до одного литра. Он пошел медленнее, но уже не тормозил Балыбердина, который сам невероятно устал.
Они шли. Они не знали, сколько времени идут и до какой высоты добрались, но чувствовали, что дело затягивается. Бесконечная работа на горе отвлекала настолько, что они не замечали изменения своего самочувствия: вымотались вконец, не понимая этого. В четырнадцать часов пятнадцать минут Балыбердин вышел на связь. Он сказал, что они все идут и конца этому нет. И сил нет тоже - ни физических, ни моральных: каждый взлет, каждый пупырь принимают за вершину, а ее все не видно, и когда это кончится, он не знает.
В базовом лагере все сидели в то время в кают-компании. Начальник экспедиции Е. И. Тамм пытался ободрить Балыберднна, просил его чаще выходить на связь.
И вдруг тот, двигавшийся, понял, что дальше идти некуда. Он так вспоминает выход на вершину:
- Мы шли до нее восемь часов и в конце концов выползли туда. Смотрю: туда - спуск, сюда - спуск. Здесь - Непал, там - Тибет. Чо-Ойю не видно, Махалу не видно. Только Лхоце сквозь облака тяжело так чернеет. В общем, почти ничего не видно вокруг, Я вышел на самую макушку и увидал метрах в трех дальше железку белого металла. Тряпки в ней цветные, выгоревшие привязаны... Ну, думаю, наконец-то. Достал рацию и связался с Таммом:
- Во все стороны путь только вниз. Что будем делать?
Это был великий момент в жизни Тамма.
Балыбердин утверждает, что, не оценив юмора - довольно тонкого (учитывая состояние Володи и наличие Всего одной трети кислорода в воздухе по отношению к уровню моря),- Тамм деловым тоном спросил, где Эдик, вопросил снять панораму и описать вершину. . - Какое сегодня число,- спросил Балыбердин,- и -который час?
- Четвертое мая, четырнадцать тридцать пять,- сказал Тамм.
Это был важный момент в жизни экспедиции.
Усилия многих сотен людей, которые готовили, организовывали экспедицию и участвовали в ней, были увенчаны блестящей победой. Миллионы советских любителей спорта могли гордиться спортивным подвигом альпинистов экспедиции. Балыбердин, впрочем, чувствовал еще и великое облегчение: что не надо ползти вверх. Он раскопал камеру и ждал подходившего Эдика. Он говорит, что специально не дошел до тревоги, чтобы снять проход Мысловского по девственному снегу.
Эдик подошел. Володя попросил его подождать, чтобы приготовиться к съемке, но Мысловскому не хотелось ждать. Он слишком долго и трудно шел, чтобы останавливаться. Он прошел мимо Балыбердина, сделав несколько шагов по нетронутому снегу, и сел возле металлического штыря треноги.
Тут можно вспомнить первовосходителей на Эверест - Хиллари и Тенцинга, которые старались подчеркнуть, что в парном восхождении не может быть первого (и даже создали документ, подтверждающий, что они ступили на макушку ПОЧТИ ОДНОВРЕМЕННО). Можно вспомнить и других восходителей, которые последние шаги к вершине делали обнявшись и в ногу, чтобы не сеять раздор.
Мысловский и Балыбердин вышли к вершине с интервалом. Но вышли они вдвоем, единой связкой. И хотя Балыбердин первым ступил на верхнюю точку планеты, это была не только его заслуга или заслуга двойки, а результат усилий всей команды. Дело было сделано.
Володя потом, вспоминая этот момент, говорил, что ни торжественных, ни высоких мыслей в голову ему не приходило. Он был просто рад, что первым из советских альпинистов они ступили на вершину.
Потом начали снимать. Сначала Балыбердин - Эдика, потом Эдик - Бэла. Облака были высоко, и панораму снять не удалось. Потом они снова связались с базой. Из-за дикого холода питание в рации подсело, и было слышно не очень хорошо.
Тем не менее ребята с вершины сообщили, что они оставили у треноги пустой кислородный баллон, а Тамм посоветовал им снять панораму и быстро спускаться вниз: он боялся, что в темноте Балыбердин с Мыслов-ским не найдут, где сворачивать с Западного гребня к лагерю-5.
Они и сами понимали, что нужно торопиться. Пробыв час на вершине, начали двигаться вниз. И тут пошел снег.
Двигались очень медленно. Цель была достигнута, задание выполнено, и они, возможно, исчерпав запас моральных и физических сил на подъем, не оставили себе ничего на спуск. Подъем принадлежал всем, всей экспедиции, всему советскому альпинизму, спуск-только им.
Может быть, так казалось Балыбердину и Мысловскому и несколько деморализовало их? Нет, это рассуждение - после события, когда свершившейся практике пытаются послать вдогонку хоть какую-нибудь теорию, чтобы было посолиднее... Здесь этого не надо, потому что само происходившее было моментом, а момент нельзя расчленять. Он существует как единое целое и вмещает в себя больше чем практику и теорию: он вмещает в себя жизнь. Иногда целиком.
За полчаса они спустились совсем немного, оставалось часа два с половиной светлого времени, и они смогли серьезно застрять на сумасшедшей высоте, обессиленные, голодные, жаждущие. И без кислорода. Балыбердин сказал об этом Мысловскому. Он сказал Эдику, что им грозит холодная ночевка.
Способность трезво оценивать трудности, реалистически подходить к своим возможностям полезна не только для альпинистов. Обманывать другого человека - плохо, никуда не годится, но это хотя бы объяснимо. А обманывать себя - просто бессмысленно. И вдобавок может быть чревато непредсказуемыми последствиями...
Значит, Балыбердин сказал, что им грозит холодная ночевка. Мысловский поначалу не оценил ситуации: он считал, по-видимому, что у них есть шанс спуститься, Балыбердин убедил Эдика, что надо сообщить базе и группе Иванова о возможной их холодной ночевке.
Это был нормальный поступок. И сильный.
Ни Мысловский, ни Балыбердин не знали, что четверка Иванова в полном составе сидела в пятом - предвершинном - лагере. Вернее, не сидела: ребята работали, расширяя лагерь, чтобы в нем могли ночевать четверо.
Сначала они собирались разделиться, если взошедшей двойке негде будет ночевать, а потом, узнав, что Мысловский с Балыбердиным ушли с вершины поздно, решили их дождаться, уложить отдыхать, а самим пересидеть как-нибудь и утром пораньше выйти вчетвером на штурм.
Устроив палатку, они забрались в нее и занялись приготовлением пищи.
- Зона смерти, а чувствуем себя нормально,- говорит Сережа Ефимов.
- Все, мужики, завтра будем там,- отвечает Бер-шов. И в это время рация, которая постоянно была включена, заговорила напряженным голосом Балыбердина.
Было шестнадцать сорок пять 4 мая 1982 года. Ба-лыбердин просил:
- Хоть бы вы вышли навстречу с кислородом, что ли? Потому что исключительно медленно все происходит. Если есть возможность, принесите горячий чай и что-нибудь поесть.
- Это говорил Бэл,- рассказывал мне потом Ефимов.- Уж если он просил помощи, значит, дело было действительно плохо. Мы поняли, что им грозит холодная ночевка.
- Что это значит?
- В их ситуации это значит - конец.
Потом, правда, Мысловский скажет, что они могли бы спуститься к пятому лагерю сами.
Никто не знает, что было бы, не вызови Балыбердин помощь. Но все сходятся на мысли, что помощь была необходима и дала возможность избежать последствий куда более серьезных, чем обмороженные пальцы.
Тамм, услышав сообщение Балыбердина, насторожился. Он спросил, как Володя оценивает высоту и как идет Эдик. У Эдика кончился кислород, а высоту они определили в 8800. С начала спуска они не сделали и пятидесяти метров.
Иванов предложил им спускаться, пока есть светлое время.
- А мы вам навстречу пойдем немного. Но Бэл просил кардинальной помощи.
- Я считаю, что надо двойке выходить,- сказал Тамм.
В пятом лагере тоже так думали. Балыбердин из-под вершины поинтересовался, сколько у четверки кислорода.
- У нас с кислородом нормально,- успокоил его Иванов.
В базовом лагере воцарилась тишина. Там, внизу, они ничем не могли помочь, кроме совета. Никто ведь не знал, в каком состоянии альпинисты наверху! Да и ситуация у них была совершенно неясная. Понятно было одно: что пятьдесят метров - это слишком мало, ненормально и что нужна помощь.
- Валентин, надо выходить вперед. Второй двойке не двигаться. Брать кислород на двоих.
Балыбердин, мы помним, шел без кислорода. - В общем, вы решайте, а мы продолжаем спуск,- сказал Бэл.
То, что они "продолжали", было мало похоже на спуск. Это мучительно тяжелое сползание с горы. Выпавший снег сделал скалы, по которым они недавно шли наверх, неузнаваемыми и скользкими, как обледенелая черепичная крыша.
Эдик, шедший на спуске впереди, ошибся в выборе направления и ушел в сторону от маршрута на сложную стенку. Желая облегчить работу, обессиленный Балы-5ердин снял рюкзак и оставил его на скалах, намечая себе завтра быстро "сбегать" за ним из пятого лагеря. Ощущение места и времени стало притупляться. Темп движения еще больше замедлился. Они шли, страхуя друг друга, и каждый метр спуска давался с трудом. Услышав просьбу Балыбердина, четверка Иванова стала решать.
Идти или не идти - вопроса не было. Был вопрос - .кому идти. Готов был выйти на помощь каждый. В этот момент Эверест превратился для четверки в цель номер два, уступив место тому, что стало главным в этой ситуации- помощи товарищам. Тот, кто пойдет за Балыбердиным и Мысловским, дойдет до них и спустится в лагерь, возможно, уже не увидев вершины: может не хватить ни сил, ни кислорода на вторую попытку.
Выполнить эту сложную работу должны были самые ловкие и выносливые в четверке. Им бы по бытовой логике и быть на вершине, раз они быстрее. А по логике Эвереста все получалось наоборот.
Бершов и Туркевич стали готовиться к выходу. Но тут Сережа Ефимов, вспомнив, что Туркевич после прихода в пятый лагерь долго не снимал кислородную маску (а это могло означать, что Миша не очень хорошо себя чувствует), предложил идти в паре с Бершовым. Возник спор. А ведь речь шла не о восхождении, а о Деле, в результате которого победившие в споре, вероятно, лишались выхода на вершину. Иванов не был среди Кандидатов: он понимал, что уступает всем трем (особенно Бершову с Туркевичем) в скорости хождения по Скалам.
Туркевич убедил всех, что должен идти с Бершовым. И в том, что они шли вдвоем, своей связкой, были логика и смысл.
Бершов с Туркевичем - великолепные скалолазы. Не раз они выигрывали призы за скоростное прохождение стенных маршрутов и у нас в стране, и за рубежом. Опыт высотных восхождений у них был меньше, чем у Иванова и Ефимова, но зато в гималайском опыте они все были равны. А на прошлых выходах для провешивания веревок - работали впереди, и то, что делали, делали быстро и надежно.
Внизу волновались, каждый шорох в динамике принимали за вызов. Рация в базовом лагере была включена постоянно. Пока ничего страшного не произошло, и будь первая двойка в хорошем состоянии, она, начав спуск в половине четвертого, могла бы к вечерней связи вернуться в пятый лагерь. Ведь возвращались же и Мысловский и Балыбердин с обработки маршрута, что называется, после ужина! Но тут все было иначе. Тут Балыбердин попросил помощи. "А если уж Бэл..."
Выйдя на связь где-то после шести вечера 4 мая, Тамм узнал от Туркевича, который нес рацию, что их двойка уже в пути. В это время Балыбердин с Мыслов-ским продолжали мучительно медленное движение вниз. Ветер выдувал из них последнее тепло, невыносимая жажда мучила альпинистов: шел тринадцатый час после их выхода из пятого лагеря. Время нормальное для того, чтобы выйти в гору с высоты 8500 и вернуться обратно.
Они взошли, а вот вернуться - получалось плохо. Наступала их четвертая ночь на высоте выше 8000 метров. Две они провели на 8250, одну - на 8500. А эту? После просьбы Балыбердина принести кислород Мысловскому и горячее питье прошло еще часа полтора, а спустились они хорошо, если метров на 100...
Связавшись с Таммом, Балыбердин усталым голосом сказал:
- Мы ничего не знаем, как вы внизу, что решили?
- Володя, минут двадцать назад к вам вышла двойка с большим набором медикаментов, кислородом, питьем,- ответил Тамм.
Под вершиной, в темноте, в холоде, вымотанному до изнеможения Балыбердину пришла мысль, которую он, как только это стало возможным, записал в дневнике: "Мне на помощь пришла группа, которую я когда-то ("когда-то" - это было всего неделю назад, но время для них уплотнилось) назвал "хилой командой" и высказал сомнение в их надежности. Жестокий урок!"
"Сообщение о выходе Туркевича с Бершовым,- запишет в дневнике Володя Балыбердин,- с одной стороны, радовало, с другой, мы, видимо, совсем расслабились. Пожалуй, и соображал я плохо, так как прошел мимо собственных кошек вместо того, чтобы надеть их. Очень хотелось снимать рукавицы на таком морозе. Одна рукавица была порвана, рука в ней мерзла, потому я Постоянно менял рукавицы местами..." У Эдика кончился кислород.
Связанные единой судьбой, Балыбердин и Мысловский продолжали свой мучительный путь. Без кислорода, подмороженными руками, обессиленный Мысловский чувствовал себя чрезвычайно тяжело. Чудовищным усилием воли он заставил себя двигаться, показывая и себе Балыбердину свое место в связке.
Балыбердин, обессиленный бескислородным восхожением с тяжелым спуском, тем не менее выполнял функции сильнейшего. Он шел большей частью вторым, страхуя двигавшегося впереди Мысловского, который вбирал маршрут.
Этим утром проводили из базового лагеря передовую Связку четверки Хомутова - Алексей Москальцев и Юрий Голодов пошли по ледопаду вверх, полные сил и желания завершить свой путь на вершине. На следующий день вслед за ними должны были выйти Валерий Хомутов и Владимир Пучков.
Но вышли они раньше... и не на вершину, а к трещине на ледопаде, куда упал Леша Москальцев. Поначалу никто в лагере толком не понял, что произошло, поскольку Голодов произнес по рации странные фразы:
- Значит, Евгений Игоревич, здесь, у выхода на плато, где был завал, Леша упал с лестницы в трещину. Подвернул ногу. Я сейчас его вытащил. Он наверху Вобщем, все нормально. Он не так сильно подвернул ногу.
Получилось, что Москальцев упал, но не очень страшно . Все. Но все-таки Голодов попросил подослать заместителя начальника экспедиции по хозяйству Л. Трощиненко и доктора Орловского.
Позже Голодов объяснит, что реальную ситуацию решил не описывать, поскольку знал, что Балыбердин и Мысловский идут к вершине, и не хотел, чтобы они, услышав о том, что произошло с Лешей, расстроились.
А произошло вот что. Москальцев с Голодовым, воодушевленные выходом первой двойки к вершине, шли по ледопаду, по которому ходили уже не раз. Но ледопад - коварная штука. Сколько ни ходи, нельзя к нему привыкать. Ты не имеешь права на автоматизм, потому что это - начало пути или конец его.
...Однажды я спросил знаменитого летчика Владимира Коккинаки, что отличает испытателя от обычного летчика, и был готов услышать целую гору разностей.
Владимир Константинович тем не менее назвал одно самое важное отличие. Оно заключалось в том, что испытатель не должен иметь привычку летать. Он каждое движение должен делать не механически заучено, а осмысленно. Это очень непросто - быть постоянно в напряжении и не давать себе возможности расслабиться, включив внутренний автопилот. Вероятно, вообще следует жить так, как летают летчики-испытатели. Но не получается...
Москальцев и Голодов, как и остальные участники гималайской экспедиции,- испытатели. Они испытывали в Непале себя, свои возможности, способности, свое умение, мастерство, свои человеческие ресурсы. Испытание Эверестом требовало максимальной концентрации сил.
Но каждый из них в обычной, не эверестовской, жизни был простым человеком, не суперменом отнюдь, со своими привычками и слабостями. Увидев упавшего Москальцева, Голодов повел себя по-житейски привычно: хотел, как говорится, "подготовить родных и близких", поэтому-то к реальной информации подбирался постепенно.
В следующий сеанс связи он уже сообщил, что ситуация несколько хуже, чем он ожидал - у Алеши сильно шла кровь из носа, и даже холод не останавливал ее. Кроме того, с ногой сложности - видимо, основательно подвернул...
Доктор экспедиции, Свет Петрович, велел, чтобы Москальцев лежал не двигаясь. А Тамм отправил к месту происшествия Хомутова, Пучкова, Трощиненко, Орловского. Потом ушли Овчинников, Романов. Все двигались встречать, помогать и нести Москальцева.
Позже Трощиненко рассказывал:
- Мы с доктором, Пучковым и Хомутовым вышли к месту, где стоял Голодов: его было видно издалека. Что произошло - толком никто не представлял, потому что Голодов что-то темнил. Во время радиосвязи не сказал четко, что там на самом деле. Сочинял что-то... Поэт! Мы пришли раньше Орловского и думали взять Лешку за шкирку и вести вниз. А как посмотрел я на него, нет, думаю, пусть лежит парень до доктора. , Зрелище, было, по свидетельству спасателей, тяжелое. Огромный синяк- гематома - закрывал пол-лица. Москальцев лежал на снегу. Смотрел не мигая на Эверест одним только глазом. Увидев подходящих ребят, закрыл его, а когда открыл, родившаяся в нем слеза поползла по щеке. Он все понял. До этого момента, может быть, еще надеялся, что обойдется.
Хотя как могло обойтись? Счастье или случай, что остался жив. Но об этом Леша не думал. Он думал, что ребята завтра пойдут на гору и вернутся "со щитом". А его "на щите" теперь отнесут вниз. Это было, вероятно, не самое опасное место на ледопаде - две соединенные в стык лестницы образовывали узкий мостик через трещину. Параллельно с мостом натянута веревка, за которую нужно было зацепиться карабином. Но чувство испытателей покинуло ребят. Они помнили, что самое сложное их ждет впереди, у вершины, там, куда теперь приближаются Балыбердин с Мысловским. А ледопад - вещь привычная.
Не мне им напоминать, что ничего привычного в их маршруте быть не могло. Каждый шаг, даже по проложенному пути, таил в себе огромную опасность.
Москальцев не пристегнулся к веревке. Проходя покосившуюся лестницу, он оступился и, влекомый тяжелым рюкзаком, стал падать.
Я написал: "стал падать", и получилось ощущение, что все происходило медленно. Это результат рассказа самого Москальцева. Мягкий, обаятельный, спокойный, Леша рассказывал об этом событии так, словно видел его в замедленной съемке.
Вот он наклоняется и понимает, что, опрокинувшись, упадет вниз головой. А это хуже, чем ногами...
Вот хватается за перильную веревку, и веревка под тяжестью падающего тела вырывается. Но успевает "поставить его на ноги" в воздухе...
Вот он долго (пятнадцать метров - это высота современного шестиэтажного дома) летит, ударяясь о ледяные выступы...
И, наконец, лежит. И видит далеко на фоне неба фигуру Голодова. Тот спускает ему веревку, Москальцев
сам (потому что кто ему может помочь в этой ситуации?) привязывается и с помощью Голодова начинает выбираться из ледяного мешка...
Все это было удивительно. И то, что он жив. И то, что сам после падения выбрался из трещины. И то, что плакал не от боли, а от обиды, что не увидит Эвереста в тот момент, когда все муки подготовки и прохождения маршрута были позади и оставался только праздник. Трудный, великий праздник восхождения на Эверест.
Так, на "ровном месте", выбыл из команды Хомутова Леша Москальцев. Была четверка. Стала тройка.
Минут через сорок после Трощиненко к Москальцеву поднялся доктор Орловский. Он определил серьезное сотрясение мозга, остальное - пустяки: ушибы....
- И все! - продолжал рассказ Трощиненко.- Взяли станок (на нем носят рюкзаки и прочую поклажу), погрузили человека и понесли по очереди, метров по тридцать, по сорок. Так и тащили. Он был в совершенном шоке. Не потому, что упал или ударился. Он просто, как всякий человек, очень хотел залезть на гору...
Я его успокаивал, как мог. Говорил: Леша, когда мне дали высоту не выше базового лагеря и я понял, что горы мне не видать, я всего две недели не спал. Ну и ты не поспишь две недели. Но ведь ты в основном составе! Ты нюхал воздух выше восьми тысяч метров! У него от удара на лбу отпечаталась шерстяная шапочка. Значит, удар был очень приличный. Так мы его и несли...
Потом встретили нас Овчинников, Романов, шерпы. Появились носилки. Стало совсем просто нести. К этому времени мы уже перевалили его через трещины, где установлены в качестве мостков такие же лестницы, как та, где он... Ну мы перенесли его четко. Не первый раз!
К этому моменту, когда Леша Москальцев занял свое печальное место в палатке, Бершов и Туркевич, поставив себе расход кислорода на два литра, быстро шли на помощь Балыбердину и Мысловскому.
Они надели на себя все теплые вещи, потому что никто не знал, что такое ночное восхождение на Эверест. Поначалу им было жарко - так резво стартовали. Рюкзаки, по ощущению, были килограммов по двенадцать: три баллона кислорода, кошки (у Мысловского свои пропали с рюкзаком, и ему несли ефимовекие), питание, фляги и фонарик, который перед выходом из па-рглатки сунул Туркевичу в карман Сережа Ефимов.
Быстро пройдя две веревки до Западного гребня, они .вышли на него и повернули к вершине так же, как и первая двойка, не оставив метки у поворота. Впрочем, возможно, ночью они бы и метки не нашли. Временами луну затягивало облаками, и снежная крупа неслась с неба...
В это время Балыбердин с Мысловским продолжали мучительно медленно движение вниз. Холод и невыносимая жажда донимали альпинистов. Особенно Балыбердина, который дышал сухим - "забортным" - воздухом. Шел тринадцатый час после их выхода из пятого лагеря.
Бершов с Туркевичем приближались к месту встречи. А где это место, они не знали. Пока шли по гребню -вверх, а вот за каким "углом" находится первая двойка, не представляли. Иногда они видели следы на снегу, потом теряли их...
- Двойка имеет рацию? - спросил Балыбердин Тамма.
- Да,- ответила база.- Володя! Если ты в состоянии двигаться с открытой рацией, то двигайся с открытой.
Но Балыбердин ответил:
- Вробще-то это сложно. Если они к вам обратятся,- сказал он прерывистым голосом,- скажите, что маршрут наш проходит так: если идти от них, снизу, то все время надо брать правее и по самым верхушкам гребешков. Не нужно брать влево.
- Как ваше самочувствие и как вы спускаетесь? Какой темп?
- Спускаемся очень медленно. Но все-таки спускаемся, работаем потихонечку... Постоянно идет снег. Видимость сто метров.
Туркевич с Бершовым все переговоры слышали и по голосу почувствовали, что Володя очень устал.
Но даже при почти запредельных для жизни нагрузках они сохранили способность реалистически мыслить, хотя сначала Мысловский считал, что вызов на помощь группы Иванова не был необходим, что они могли дойти до пятого лагеря сами.
Балыбердин, наоборот, утверждал и утверждает сейчас, что сделал правильно. Трезвая оценка своих возможностей - один из признаков здоровья и высокого класса. Возможно, не будь снега (они ведь оба шли без кошек) и свети им полная луна, они сохранили бы шанс дойти и выжить. Но на Эвересте надо рассчитывать только на себя, на свои возможности, не при благоприятных, а именно при экстремальных условиях.
При экстремальных условиях Балыбердин с Мысловским до пятого лагеря сами могли и не дойти... Впрочем, не будем додумывать ситуацию.
Итак, Мысловский спускался первым, за ним, страхуя, Балыбердин. В одном месте Эдик - по ошибке или в поисках лучшего пути - уклонился от маршрута метров на тридцать влево, и Володя долго не мог сползти за ним...
Дело в том, что спускаться последним, свободным лазаньем, сложнее, чем подниматься первым. Там перед глазами зацепки и есть возможность забить крюк или завести страховочную веревку за выступ. Здесь же и крюк и выступ останутся позади. У спускающегося первым надежная верхняя страховка, можно воспользоваться веревкой. А последний лишен этих преимуществ, он идет с нижней страховкой. Первый может пройти хоть по гладкой стене, второму нужен путь, где он мог бы хоть за что-нибудь цепляться.
Сойдя кое-как, Балыбердин увидел, как ему показалось, две фигуры в сотне метров ниже. Он сообщил об этом базе, и Тамм, хотя все, кто был в радиорубке, сомневались в этом, объяснил, что Володя видит двойку. И Туркевич сомневался.
В этот момент связь с базой была нормальной. Через несколько минут Тамм снова вызвал тех, кто на горе. Но рации молчали. Он твердил:
- Миша! Миша! Володя, Володя. Ответьте! И снова:
- Ответьте! Миша! Володя! База на приеме! Потом через некоторое время опять:
- Вы спускаетесь вниз или нет? Все вчетвером? Как хотелось Тамму, как ему было бы спокойно,
если бы они сказали - спускаемся... Судьба Бершова и Туркевича, то, что они пожертвовали горой, его сейчас не занимало. Да и не могло занимать! Тамм понимал: если, начав спуск в половине четвертого вечера, Мысловский и Балыбердин в девять часов встретились с Бершовым и Туркевичем всего метрах в ста пятидесяти от вершины, значит, самостоятельный их спуск в пятый лагерь чреват осложнениями.
Когда по предложению Тамма двойки должны были встретиться, он снова вызвал Эверест:
- Миша, Миша! Володя, Володя! Если все в порядке вы вчетвером спуститесь вниз. Скажи несколько раз: четыре, четыре, четыре, и мы поймем, что все в порядке, вы спуститесь вниз все четверо.
Но гора не отвечала.
Бершов с Туркевичем подошли к двойке в девять вчера, предварительно отозвавшись на голос в ночи. Теплого компота и еды было не так уж много. Но были и кислород, и окончание одиночества.
Те двое стояли, не двигаясь, поджидая своих спасителей . Бершов спросил Мысловского, как он себя чувствует, и тот с трудом проговорил: "Нормально". Балывердин сказал про себя: "Плохо, устал, вымотался". Потом они попили, перехватили "карманного питания", если честно - "три инжиринки на двоих, и все",-замечает Балыбердин. Туркевич надел кислородную маску Эдику, Бершов - Володе. То, что Мысловский был без кошек, они знали: его кошки упали в пропасть вместе с рюкзаком. Но отсутствие кошек на ногах Балыбердина их удивило. Потом они, как и сам Володя, поняли, что тот прошел мимо кошек, лежавших на его пути, с вершины не случайно: это было следствием усталости. Отсутствие достаточного количества кислорода, считают медики, при длительном пребывании без маски на такой высоте может привести к тому, что человек начинает хуже соображать, забывать, что делал, неправильно оценивает время и расстояние...
Альпинисты рассказывали, что скорость работы без кислорода падает раза в два по сравнению с работой при потреблении двух литров газа в минуту. Что сильно мерзнут конечности. Что от сухого морозного воздуха и усиленной вентиляции горло воспаляется настолько, что становится невыносимо больно проглатывать слюну, к будто глотаешь битое стекло. Что садится голос, становясь слабым и хриплым.
Две двойки стояли друг против друга.
- Сколько до вершины? - спросил Бершов.
- Часа два с половиной,- сказал Балыбердин. Дедовский кивнул - правильно. Сами они спускались пять с половиной часов, но понимали, что Бершов с Туркевичем спрашивают их о другом. - Сможете двигаться сами?
Вышла луна. Она заливала светом дикое нагромождение Гималаев, мертвые, промерзшие камни высочайшей из гор и четырех людей у ее вершины, двое из которых должны были сказать, что могут идти сами вниз, чтобы двое других пошли вверх.
- Давайте! - сказал Балыбердин.
Он прекрасно понимал, что задумали Бершов с Туркевичем. Продолжить теперь путь к вершине - это единственный шанс для второй двойки увидеть ее.
Балыбердин вызвал их на помощь, поставив под удар исполнение Сережиной и Мишиной мечты. Теперь он имел возможность помочь ее воплощению в жизнь.
Балыбердин, связавшись с Таммом, сказал, что ребята принесли кислород, накормили их, и спросил, можно ли им идти на вершину.
- Нет! - категорически запретил Тамм.
- Почему нет?!-закричал Бершов, выхватив рацию у Балыбердина.
- Сколько у вас кислорода? - спросил Тамм, уловив решительность собеседника.
- По триста атмосфер на каждого,- ответил Бершов.
Тамм замолчал. Это было тяжелое ожидание, хотя длилось оно всего секунд пять. Но в эти пять секунд решалась судьба всей их альпинистской жизни.
- Сколько до вершины?
- Часа два-три.
- Хорошо.
Евгений Игоревич, запретивший сначала ночную попытку, потом в необыкновенно сложных условиях быстро сориентировался и не настаивал на самом спокойном для себя, для Эдика и Володи варианте. Он взвесил интересы участников драматического спуска и счел возможным устроить счастье для Бершова и Туркевича.
Ситуация, в которой Тамм мог разрешить или не разрешить ночной подъем, сама довольно сложная и дает возможность для толкований и обсуждения. Я помню, как мы беседовали на эту тему с радистом и переводчиком Юрием Кононовым.
Он - обладатель бесценных для истории магнитофонных записей переговоров с вершиной, свидетель всех споров, рождений решений. Словом, у него по экспедиции собран очень интересный материал. И главное, достаточно достоверный. Неизвестно, что происходило в лагерях, никому не известно, кроме самих участников тех событий. Но известно то, что они по рации рассказывали себе. Другими словами, сама жизнь неведома, но образ ее, образ той жизни, которую рисовали альпинисты, вполне постижимы.
Так вот, Кононов, обладая большим набором магнитных слепков образа жизни альпинистов и выварившись в гуще событий, с улыбкой, обаянием, но совершенно безапелляционно сказал, что Туркевич с Бершовым вдвоем спасли экспедицию от трагедии. Если бы не
они, то все закончилось бы очень печально.
Я не владею всеми магнитофонными записями. Но, поговорив с участниками событий, имевших, как говорят, место на горе 4 мая 1982 года, пришел к выводу, что Кононов неточно оценил ситуацию.
Дело было бы, возможно, совсем худо, если бы вся четверка Иванова не оказалась в пятом лагере. Тогда помощь первой двойке была бы более проблематичной. Из четвертого, а тем более третьего, лагеря выходить к Балыбердину и Мысловскому было поздновато. Не окажись в пятом лагере Бершова и Туркевича, я уверен, что без тени сомнения на помощь вышли бы Иванов с Ефимовым или любая другая связка.
Другое дело, что Иванов с Ефимовым, встретив Балыбердина с Мысловским, вероятно, не пошли бы, как они сами говорили, ночью на вершину. Не только потому, что уступали в скорости движения по горе Сереже и Мише (хотя это - существенно, потому что Иванов с Ефимовым пришли бы к первой тройке позже и выложились бы больше), но и потому, что Мысловский - Давний друг Иванова: с ним он не раз ходил в горы, не раз рисковал. А увидев Эдика в не очень рабочем состоянии, Иванов не рискнул бы его оставить.
Справедливости ради подчеркнем, что и Туркевич с Бершовым долго не решались оставить Мысловского и Балыбердина без присмотра: не очень уверенно те начали спуск. Но потом вроде немного взбодрились, и тогда Бершов с Туркевичем отправились к вершине.
Впоследствии этот шаг Сережи и Миши обсуждался альпинистами - участниками и не участвовавшими в экспедиции. Среди других бытовало мнение, что им нельзя было бросать Балыбердина и Мысловского и надлежало спускаться с ними вместе.
Не знаю и не представляю, кто, кроме тех четырех и Руководителя, мог и может это знать. Если исключить возможность самостоятельных решений, то альпинизм можно закрывать. Никакими правилами и нормами не оговоришь всех ситуаций, которые могут возникнуть при восхождении, да еще таком. Да, там, над всем миром, оторванные от родных, близких, от товарищей, они решают все самостоятельно: и это естественно! И они сами, коллективно так решили: одни способны идти вниз, другие - быстро вверх и назад. На помощь. Тогда все - и первые и вторые будут лишены главного груза, главной тяготы: одни - ощущения, что из-за них не вышли на вершину не менее достойные, чем они, ребята, другие - что они, достойные вершины, не вышли на вершину из-за первой связки.
Если бы Бершов с Туркевичем почувствовали беспомощность первой двойки, или те сами бы попросили возвращаться вчетвером, тогда разговор был бы предметным. Точнее, его совсем не было бы, потому что они - немедленно и без сомнений - начали бы спуск вчетвером...
А так можно только подивиться, с какой скоростью вторая советская двойка поднялась на вершину, в каком блестящем стиле... Словно они всю свою спортивную жизнь занимались высоким альпинизмом!
На путь из пятого лагеря до вершины, включая остановку для встречи, переговоров и помощи, Бершов с Туркевичем потратили всего пять часов пять минут. По дороге они нашли и подобрали кошки, оставленные Балыбердиным. В двадцать два часа двадцать пять минут Сергей Бершов и Михаил Туркевич поднялись на вершину Эвереста, освещенную луной.
Всего один час (!) они потратили на подъем от места встречи. Огляделись. Красота была страшной в этом холодном свете. Временами их накрывали снежные облака с Тибета. Ребята оставили вымпелы и значки спортклуба "Авангард", членом которого состоит Сережа, и "Донбасс" Мишиного спортивного общества. Потом принялись фотографировать.
Глаза их настолько привыкли к свету луны, что он им показался достаточным для того, чтобы сфотографировать друг друга на фоне Лхоцзе. К сожалению, света было недостаточно, и фотографии не получились.
Перед уходом они сняли маски, чтобы подышать воздухом Эвереста, и заторопились вниз. Попытка вызвать базу ни к чему не привела. Внизу услышали щелчок и два слова:
- База, база...
Рация, постоянно включенная на ночном морозе, истощила свои возможности.
Первую двойку ночные восходители неожиданно догнали очень быстро - минут через сорок после того, как покинули вершину.
...Получив кислород, Балыбердин и Мысловский двинулись вниз, но спуск продолжался вяло. Отсутствие кошек затрудняло движение, а возможно, подсознательно они уже ждали возвращения Туркевича и Бершова. Подошли к месту, где надо было искать перильные веревки, оставленные японцами. (Когда первая двойка шла вверх, эти веревки не трогали, опасаясь их ненадежности. Но Сережа с Мишей укрепили их, и теперь хорошо было бы их найти, чтобы облегчить спуск.) Снег изменил картину, сделав и без того крутую и скользкую "черепицу" непроходимой в ботинках на резиновом протекторе.
Балыбердин предложил Мысловскому подождать связку, идущую с вершины, тем более что он слышал голоса. Но Мысловский все еще пытался найти путь. Поиски эти, возможно, имели одно достоинство - альпинисты шли, двигались! Услышав крик "Стойте!", Балыбердин остановился. Мысловский же продолжал двигаться.
Когда Бершов с Туркевичем увидели их сверху, им показалось, что Мысловский идет к пропасти.
- Стойте на месте! Подождите нас! - закричал Туркевич, и Мысловский остановился.
В полночь они продолжили спуск вчетвером. Бершов и Туркевич хорошо помнили маршрут: они пришли сюда в темноте и по снегу и уходили отсюда по снегу и в темноте. На сложных участках Бершов и Туркевич натягивали веревку, а Балыбердин с Мысловским спускались по ней. Потом вторая двойка снова натягивала веревку.
Потом вновь операция повторялась.
Временами приходилось первую двойку подталкивать - уж очень ребята устали. Шли медленно, очень медленно.
Пройдя скалы, Мысловский вдруг сел на камень и сказал Бершову:
- Все! Здесь хорошо! Я больше никуда не пойду.
Бершов посмотрел на манометр кислородного баллона Эдика: он показывал ноль. Ни секунды не размышляя, Сережа Бершов, шедший с кислородом чуть ли не от второго лагеря и привыкший работать с ним, для которого кислородное восхождение было уже не принципом, а необходимостью, снял свой баллон и отдал его Эдику.
В три часа ночи спряталась луна, стало совершенно темно. Туркевич шел впереди и, освещая фонариком поднебесную гору, искал и находил путь.
После каждой остановки Мысловского все труднее было сдвинуть с места. Главное - сдвинуть. Потом он пойдет... Как же человек устал. Как, вероятно, болели его обмороженные руки! Эдик обижался на неловкое слово. Долго бурчал. Но шел!
- Иди, иди, Эдик! Там чай внизу! Горячий чай! Там палатка! Там ждут!
Да, там, в палатке, их ждали.
Но Иванов и Ефимов ничего толком не знали: рации у них не было, и о происходящем на горе они могли только догадываться. Ветра нет. Луна. Погода хорошая. Восходи!
Но это были трезвые и опытные альпинисты. Обычно они, взвесив все за и против, рассматривают свой шанс, как один к сотне. И тут неизвестно, в каком состоянии придут Балыбердин и Мысловский... С каждым часом надежда на благополучный исход убывает и убывает. По расчетам Иванова и Ефимова кто-то - или все вместе - должен вернуться к полуночи.
Они готовили ужин, горячий чай (Эдика не обманывали!). Временами Ефимов высовывался из палатки и кричал в ночь. Но никто не отвечал. Был момент, когда они хотели выйти навстречу. Но бессмысленность затеи остановила их.
Они сидели в палатке, ждали и экономили кислород. Только если не будет тронут штурмовой запас, у них сохранится возможность выйти на вершину.
Пятый лагерь стоял, если вы помните, примерно в двух веревках от Западного гребня. Ни первая, ни вторая двойка не оставили метки на повороте к нему. Если в темноте они проскочат место, где надо сворачивать, и уйдут вниз по гребню, ни Мысловскому, ни Балыбеодину не хватит сил подняться опять. И тогда уже ни Туркевич, ни Бершов, ни Иванов, ни Ефимов им не помогут.
"Я включаю приемник и ловлю Москву,- пишет в дневнике Иванов.- В конце выпуска неожиданно слышу сообщение: "Сегодня в четырнадцать часов тридцать минут двойка советских альпинистов впервые поднялась на высшую точку планеты - Эверест, 8848 метров, по новому сложному маршруту - по контрфорсу юго-западной стены..."
В Москве сейчас ломают голову. Двое? Почему двое, когда хотели восходить четверками? Кто эти двое и где другие двое? Почему не сообщили фамилии? А раз так много вопросов, значит, что-то не в порядке. Так, разумеется, думали люди, хорошо знающие альпинизм, и родные. Для них мы не просто участники восхождения на Эверест, а дети, отцы, мужья, которых ждут дома живыми и невредимыми".
Наступило пятое мая. Иванов с Ефимовым, предположив, что до рассвета четверо, возможно, закопаются в снег, решают ложиться. Хоть немного поспать! Завтра в любом случае их ждет большая работа.
Они могли спать без кислорода, но стоило закрыть глаза, как начинал душить кашель, дыхание прерывалось, судороги сводили ноги. Высота явилась к ним с визитом ночью... Но и без сна им не обойтись, если завтра идти на штурм.
Сон в пятом лагере - не отдых, это говорили все. Ночевка выматывает на этой высоте почти так же, как работа. Но отсутствие сна вынимает из запасников организма последние силы.
В палатке они нашли на три четверти опустошенный кислородный баллон. И одному бы этого кислорода было мало для ночлега, но они вдвоем присоединили шланги и заснули моментально. Подача кислорода была минимальной, а может быть, и вовсе символической. Возможно, мизерная доза ничего не добавляла легким и сердцу. Но она защищала психику. Сознание отметило: кислород есть, можно довериться ночи.
Им не понадобился будильник, чтобы не проспать утро. Оранжевое тело баллона лежало между ними бездыханным. Кислород кончился, сознание включилось. Опасность! Они проснулись в три часа утра. В палатке, кроме них, никого не было. Двадцать часов назад вышли к вершине Мысловский с Балыбердиным. Девять часов, назад покинули их Бершов и Туркевич.
Опять высовываются из палатки, и опять тишина. За стеной холод и темень... Луна зашла...
С рассветом, решают они, надо выходить на помощь, а пока разжигают примус и начинают готовить чай и кашу. Это долгое занятие: набрать снег, растопить его, вскипятить. Просто так, без подготовки, ни чай, ни кашу не сваришь - вода кипит, но там не то что ста, а и восьмидесяти градусов тепла не наберется.
Еду можно приготовить только в автоклаве, который сработал Сережа Ефимов. По его же покрою сшиты и пуховки и жилеты для участников гималайской экспедиции. Сейчас сидят они с Валей Ивановым в жилетах Сережиного фасона, варят в его автоклаве кашу с икрой, поскольку соли не нашлось, и вдруг слышат крики...
Пять часов тридцать минут! Четверке еще полчаса хода, но уже ясно, что живы!
Двое уставших и двое уставших смертельно. Но все идут своими ногами. У Володи Балыбердина закончился кислород, и он вновь без него. И Сережа Бершов без кислорода. Но это уже не имеет значения.
Ефимов высунулся по пояс из палатки, что-то кричит. Иванов изнутри теребит его:
- Все идут?
- Все!
Праздник! Самое страшное, что может быть,- обморожение. Но это уже не самое страшное. Первым в палатку ввалился Бершов.
- Живы?
- Живы!
- Были?
- Были!
Потом появился Туркевич. Мысловского и Балыбердина буквально втаскивают внутрь. Все возбуждены.
То, что сделали сначала Балыбердин с Мысловским, а затем Бершов и Туркевич, в обиходе называют спортивным подвигом. Я не сторонник очень громких фраз и наименований. Но то, что произошло, ей-богу, можно так назвать.
Первая двойка в нечеловеческих условиях, проложив: путь от четвертого лагеря в пятый, установив лагерь, проложила первую тропу к вершине. Двадцать три часа в лютом холоде, один - без кислорода, другой - с кислородом, беспрерывно работали на высоте, начиная от 8500 - до вершины и обратно. Удивительно, что они выдержали это.
"Не знаю, сколько я мог бы проработать,- запишет Балыбердин в своем дневнике.- Когда у меня кончился кислород (речь идет о кислороде, который принесли Бершов с Туркевичем, и который кончился задолго до пятого лагеря), я отдыхал через каждые несколько метров. Казалось, что в палатку я вполз на самом последнем пределе. Но где этот последний предел? И что после него? Никогда за свою альпинистскую жизнь я не был так близок к концу. И до сих пор не могу толком понять, в чем причина, где ошибка?"
Восхождение Бершова и Туркевича можно назвать, раз уж мы употребили эффектные слова, феерическим. Мало того, что помогли первой связке, они еще буквально взлетели на вершину. Всего на дорогу - вверх и вниз - у них ушло одиннадцать с половиной часов. А ведь они в течение добрых семи часов помогали спускаться Мысловскому и Балыбердину...
В палатке стало очень тесно. Мысловский и Балыбердин утомлены страшно. Глаза косят, язык еще ворочается, но они замерзли так, что не могут сами раздеться. Всей четверкой снимали им ботинки, растирали ноги. У Эдика кончики пальцев почернели, в некоторых местах кожа лопнула. Их напоили чаем и уложили отдыхать.
Шестерым в палатке тесно. Помощь Иванова и Ефимова не нужна, и они через час после возвращения четверых восходителей тоже отправляются на штурм.
Ефимов выходит первым, за ним - Иванов. Валя на морозе долго не может завязать кошки, нервничает. Возвращается в палатку, в тепле быстро крепит их и уходит.
Не спеша, по-деловому движутся они к вершине. Идут по маршруту, пройденному сначала Балыбердиным с Мысловским, потом Бершовым с Туркевичем. Но двигаются довольно медленно - без конца то у одного, то у другого слетают кошки.
Надевать их на морозе очень неприятно: надо снять перчатки, но тогда мерзнут руки. А в рукавицах их не удается наладить толком, хотя у Вали и Сережи было время проверить такую малость как кошки, до восхождения. Случалось, что они больше сидели, чем шли.
Когда вышли на гребень, стали попадаться следы прошлых экспедиций: японская веревка, чужой баллон... Потом свой баллон... Потом, не доходя полусотни метров по высоте до вершины, Иванов, шедший вторым, нашел рюкзак Балыбердина...
А в это время сам Балыбердин все еще находился в пятом лагере вместе с Мысловским, которому каждый прожитый час нес не облегчение, а страдания, и двумя "братьями милосердия" - Бершовым и Туркевичем.
Предполагалось, что все четверо после консультации с врачом двинутся вниз из пятого лагеря и в четвертом останавливаться не будут, а сразу опустятся на 7800. В этот день в этот же лагерь собирались подняться Ильинский и Чепчев, а Валиев с Хрищатым должны были выйти из третьего лагеря, забросить кислород в четвертый и вновь вернуться в третий, где группа Ильинского наконец должна была объединиться.
Но не судьба, видимо, этому случиться. В результате аварийного спуска Балыбердина, Мысловского, Бершова и Туркевича третий лагерь не сможет принять Валиева и Хрищатого, и соединение в этот день не состоится. Валиев с Хрищатым, захватив кислород, уйдут в четвертый лагерь на 8250 и останутся ночевать там, а дистанция в один день и в один лагерь между ними, Ильинским и Чепчевым сохранится.
Выполнив все указания врача и сделав необходимые уколы Эдику (Балыбердин от инъекций отказался, он только глотал таблетки), все четверо начали готовиться к спуску.
В это время Валентин Иванов и Сергей Ефимов приближались к вершине. Рюкзак Балыбердина едва удалось оторвать от земли. Там было немало интересного: кинокамера "Красногорск", "трофейная" японская рация, которую хозяйственный Володя взял, чтобы попусту не валялась, и редуктор, чтобы сравнить с нашим (наш лучше), а остальное - камни. Полрюкзака камней с вершины!
Захватив кинокамеру, Иванов с Ефимовым продолжили путь. Скоро они вышли на узкий скальный гребень, который вывел их на снежный. По снежному гребню, лежащему на уровне южной вершины, они шли спокойно, и вдруг Ефимов, двигавшийся первым, почувствовал, что веревка натянулась: Иванов резко замедлил ход.
Ефимов показал тому на баллон - кислород, мол, подкрути. Да, кислород иссяк, и моментально скорость движения замедлилась. Иванов заменил баллон, и скоро без приключений они вышли на вершину.
Погода была неважная. Они достали камеру и лишний раз подивились Балыбердину, втащившему такую тяжесть на вершину без кислорода. Позвали к рации оператора Диму Коваленко. Тот поздравил с восхождением и передал микрофон Тамму.
Потом оказалось, что "Красногорск" замерз. Дима посоветовал сунуть его под пуховку и отогреть. Так они и сделали. Сунув за пазуху аппарат, осмотрелись: где же это они?
Весь Непал закрыт облаками. В Тибете иногда видна долина, и даже по цвету и свету чувствуется, как там жарко. Лхоцзе еле видна. Почти не просматриваются Чо-Ойю- это далеко. А под ногами - верхушка треноги, к которой прикреплены баллон Мысловского, баллон Туркевича и вымпелы, которые ночью привязали ребята. Ближе к основанию треноги - флажок. Красно-белый возле древка. Вероятно, польский...
Камера отогрелась, и они стали снимать панораму. И вдруг Иванов заметил, что счетчик пленки не работает. Открыл, а она, оказывается, кончилась. Надо бы Володе забрать отработанную пленку вчера, да, видно, не до того было.
Ефимов кладет отснятую Балыбердиным н Мысловским кассету за пазуху. Но на спуске она выпадет и потеряется. Такая обида! А Ефимов с Ивановым на лютом морозе будут долго бороться с ломающейся пленкой, с убегающей петлей...
Тут не в чем упрекнуть альпинистов, тренеров и руководителей экспедиции: это не их забота - обучать восходителей пользоваться киноаппаратом. Да и сам аппарат мог быть проще, легче и надежней! И пленку можно было подготовить, чтобы не ломалась на морозе. Словом, обидно - два года экспедиция готовилась к событию, а оказалась к нему не очень готова.
Полтора часа провели на вершине Иванов и Ефимов. В три часа они, предварительно описав все приметы офицеру связи, начали движение вниз. На спуске неприятности с кошками продолжались. Теперь у Ефимова ломается одна из двух, и темп спуска замедляется. Они идут в лагерь, попеременно страхуя друг друга и дивясь, как Балыбердин с Мысловским шли по заснеженной горе вовсе без кошек. Когда пришли в пятый лагерь, там никого не было.
После того, как Бершов сделал укол Мысловскому, после того как они с Балыбердиным после стимулирующих кровообращение таблеток поели и часа два отдохнули, решили двигаться вниз. Скорее вниз!
Надо было готовиться к выходу. Но Мысловский не мог сам себя ни одеть, ни обуть. Пальцы на его руках были так обморожены, что любое прикосновение вызывало острую боль. Бершов помог обуться Мысловскому, Туркевич - Балыбердину, у которого пальцы тоже были прихвачены морозом.
Потом они вышли. Бершову с Туркевичем потребовалось немало усилий, чтобы сдвинуть с места первую двойку. Особенно трудно было с Мысловским. Но самому Эдику труднее всех. Как бы ему ни помогали надевать одежду или шнуровать ботинки, какой бы расход кислорода ни ставили, идти вниз ему предстояло самостоятельно, и никто не мог ему помочь.
("Помочь можно,- заметит старший тренер команды А. Г. Овчинников.- Но первый принцип - заставить двигаться самого. Даже если потребуется ледоруб или грубое слово, это впоследствии оборачивается величайшей гуманностью!.. Этого иногда не понимают...")
Три раза на каждой веревке (в местах, где забиты крючья, в конце и в начале перил) своими обмороженными, нестерпимо болящими руками Мысловский отстегивал карабин и снова застегивал его. И так шли они от пятого лагеря до третьего лагеря добрых полтора километра.
Этих двоих сопровождал Туркевич. А Бершов двигался впереди - прокладывая дорогу по заснеженным скалам. Когда прошли острые снежные гребешки, стало полегче. В четвертый лагерь они пришли через четыре часа. Посидели, попили чаю. Мысловский, волей и терпением радовавший ребят во время спуска, в палатке расслабился, пригрелся и вновь с трудом двинулся в путь.
Предстоял тяжелый участок от четвертого лагеря вниз. Здесь они встретили Валиева с Хрищатым, рассказали все, что знали, про путь к вершине. Валиев, видя страдания Мысловского, отдал ему свои варежки из собачьей шерсти. Путь был долог и труден.
Так они добрались до третьего лагеря на 7800, где встретили Ильинского и Чепчева. Бершов продолжал свои медицинские занятия. Уколы, сделанные вовремя, дали эффект: некоторые из почерневших пальцев светлели на глазах.
Два дня и ночь непрерывного бодрствования первой двойки требовали сна. И он пришел...
Вечером 5 мая Иванов с Ефимовым, вернувшись с вершины, готовились ночевать в пятом лагере. Кислорода у них было мало, и так же, как накануне, он кончился в три часа ночи... Поэтому они решили выйти на спуск пораньше.
Вечер 5 мая застал Иванова с Ефимовым в пятом лагере, а Валиева с Хрищатым в четвертом. В третьем лагеpe ночевали Ильинский и Чепчев плюс Мысловский, Балыбердин, Бершов и Туркевич, в первом лагере - тройка Хомутова. В базовом лагере с надеждой ждали своей очереди Шопин и Черный.
Итак, к 6 мая на вершине побывала двойка Балыбердин - Мысловский и четверка Иванова, хотя и порознь.
Была еще четверка Ерванда Ильинского, которая могла выйти на вершину в полном составе.
Все группы, кроме этой, алма-атинской- сборные. Под знаменем Ильинского собрались его ученики. Покорение этой четверкой Эвереста было бы для них не просто успехом, это был бы акт благодарности учителю, который, впрочем, ненамного старше подопечных.
Ильинский и Сергей Чепчев вышли из базового лагеря на день позже двойки Казбека Валиева и Валерия Хрищатого. К тому же Валиев и Хрищатый, как более подготовленные, должны были из третьего лагеря забросить необходимый для восхождения кислород в четвертый лагерь (8250) и снова вернуться в третий, чтобы, подождав Ильинского с Чепчевым, всем вместе отправиться на штурм. Однако события, происшедшие накануне, изменили планы.
Валиев и Хрищатый (который, кроме командной задачи, поставил себе личную - достичь вершины без кислорода) утром 6 мая отправились в последний лагерь, а Ильинский и Чепчев - в оставленный ими четвертый. Идея выхода на вершину всей четверкой стала проблематичной, как только оказалось, что Валиев с Хрищатым остались на ночлег в четвертом лагере. Ждать Ильинского и Чепчева на высоте 8250 - значит просто расходовать кислород Валиеву, поскольку Хрищатый поднимался без кислорода, и силы - обоим. К тому же в четвертом лагере была палатка на двоих.
Казбек с Валиевым из четвертого лагеря, попив чаю g Ефимовым, который не спеша спускался сверху, пропустив вперед Иванова, а Ефимов, наоборот, скорое снижение для доброго самочувствия считал противопоказанным.
Валиев с Хрищатым начали подъем вверх в предвершинный лагерь, а Ефимов двинулся за Ивановым вниз. Время уже было встретить Ильинского и Чепчева, которые должны были подниматься в оставленный только что четвертый лагерь.
В половине двенадцатого Иванов, спустившийся третий лагерь, застал там всех шестерых. То, что Мысловский, Балыбердин и провожающие их Бершов и Туркевич не сошли вниз, было вполне объяснимо. Первая нормальная для отдыха ночь могла затянуться. А вот задержка Ильинского с Чепчевым не очень понятна.
Туркевич, ночевавший с ними в одной палатке, приготовил завтрак, и Ильинский ушел на маршрут. В четырнадцать часов он связался с базой и сообщил, что дошел до шестой веревки и ждет Чепчева. Тот должен| был выйти через час, но все никак не мог собраться: сидел на рюкзаке и зашнуровывал ботинок.
Пришедший в третий лагерь Ефимов застал его той же позе, в которой видел его часа полтора назад Иванов. Кроме Чепчева, в третьем лагере на 7800 Ефимова поджидал пришедший в себя Балыбердин. Ефимов отдал Володе рюкзак, сказав:
- Ты уж извини, что половину камней пришлось высыпать.
- Спасибо, хоть что-то оставил,- улыбнулся Бэл.
В базовом лагере были обеспокоены заторможенным поведением Чепчева. Но, преодолев апатию (к счастью она оказалась не "горняшкой"), он постепенно разошелся и за несколько веревок до конца пути догнал Эрика Ильинского. В четвертый лагерь на высоту 8250 они поднялись одновременно, но поздновато - где-то после девяти часов вечера.
(Овчинников замечает, что "этот темп движения привел к разрыву между двойками Валиев - Хрищатый и Ильинский - Чепчев". И разрыв этот возник, по-видимому, "по причине различной утомляемости... И условиях той штормовой ночи вряд ли они смогли бы достигнуть вершины. Ведь первая (Валиев - Хрищатый) двойка это сделала на пределе возможности". Но об этом наш рассказ еще впереди.)
К этому времени первые четыре восходителя - и ними Иванов - спустились в первый лагерь на ледник По дороге они заглянули во второй, где Хомутов с Мишей Туркевичем сварили им рис с луком и салом.
Уют царил во втором лагере, где Ефимов задержался в гостях у Хомутова, Пучкова и Голодова. И здесь пили чай, и здесь накапали спирт в кружки с чаем за восхождение четверых и за завтрашний день.
Ранним утром 7 мая Валиев и Хрищатый покинули палатку лагеря и отправились на восхождение...
Еще в Непале, а потом в Москве, в разговорах с ребятами, участвовавшими в этом событии, и с людьми, которые были не сторонними наблюдателями, я пытался выяснить: можно ли хоть в малости упрекнуть Валиева и Хрищатого за то, что они, не дождавшись своего тренера Ильинского и напарника его Чепчева, отправились на восхождение.
Но тут вмешалась судьба. Помните первый сеанс связи после возвращения четверых в пятый лагерь? Бершов через Ильинского передал, что нужно всем освободить третий (воссоединительный) лагерь для спускавшихся с горы...
Прогноз погоды был удручающим. Максимум непогоды обещали на 8-9 мая. Каждый последующий день оказывался хуже предыдущего. Валиев с Хрищатым были в отличной форме, и теперь, в пятом лагере, для них уже не было вопроса - идти или ждать. Расходовать кислород и силы на пустую дневку на высоте 8500 было просто бессмысленно. Но, кроме здравого смысла, были еще Ильинский и Чепчев...
Погода становилась хуже. Сегодня, 7 мая, еще можно попытаться. А завтра? День промедления на Эвересте... Мы уже говорили об этом. К тому же Ильинский с Чепчевым смогут завтра, если будет нормальная погода, сходить двойкой. Да они так и договорились ведь...
Вышли из палатки утром в ураганный ветер. Хрищатый - без кислорода. Пока они шли две веревки до западного гребня, было холодно, но терпимо. Но едва вышли на гребень, на них обрушился шквал. Дышать было невозможно. Ветер грозил сбросить их вниз. Все тепло, накопленное за ночь, моментально улетучилось.
Потом они рассказывали, как Хрищатый вышел на гребень и остановился...
Они даже не могли определить, с какой стороны ветер. Резкими порывами и все время. Если бы они ушли еще на пару веревок, то, вероятно, уже не смогли бы вернуться. Их качало, срывало ветром, для которого определение "ледяной" - великая лесть. Потом начали отказывать руки. Хрищатый пошел, без кислорода, надеясь на хорошую погоду. Он провел бескислородную ночь спокойно и даже видел прекрасные сны.
Ввалившись в палатку, они сообщили базе, что вернулись, и легли в спальные мешки, договорившись с Таммом, что повторят попытку в любое время суток, как только стихнет ветер. А ветер не стихал...
В это время из четвертого лагеря в пятый, где в ожидании погоды лежали Валиев и Хрищатый, двинулись Ильинский с Чепчевым. Казалось, скверная погода, посочувствовав Эрику и задержав Казбека и Валерия, сделает возможным хотя бы формальное объединение всей четверки. Впрочем, почему формальное? Если погода будет свирепствовать до следующего утра, то...
Но к середине дня ветер убавился до уровня "просто штормового" - восемьдесят узлов. Эверест осветило солнце. И они решили: идти.
Ильинский с Чепчевым были уже в часе пути от пятого лагеря, когда Валиев и Хрищатый, на этот раз с кислородом, решились на вторую попытку.
- Это было вынужденно,- скажет потом Хрищатый,- потому что погода намекала нам: то ли вы пойдете, то ли нет... Мы решили брать вожжи в свои руки.
Первая попытка, по-видимому, не прошла для них бесследно, несмотря на ее быстротечность. Часть сил была потрачена. Они лежали в спальных мешках, прислушиваясь к ветру, а когда он стих, ушли на гору. Но это уже вторая попытка.
Кто-то в газете написал, что первое ночное восхождение было вынужденным, а второе - обдуманным и запланированным. Я бы сказал иначе: что и первое и второе были вынужденными. Зачем планировать трудности специально, когда на горе их и без того достаточно? Задумывалось чисто бескислородное восхождение Хрищатым, и, будь погода идеальной, оно осуществилось бы. А ночного же выхода в плане двойки не было.
Когда они отправились в пять часов вечера, было безветренно. В этот раз, надев на себя все теплые одежды, они не могли идти быстро потому, что "стало жарко",, как рассказывал Валиев. Но скоро ветер поднялся вновь, похолодало, и начало смеркаться. Полная луна, на которую было- столько надежд, все не выходила, скорость подъема упала, потому что по заснеженным скользким, скалам в наступившей темноте продвигаться пришлось; буквально на ощупь.
К тому времени, когда луне полагалось осветить путь началась пурга. У Валиева трижды подмерзала кисло родная аппаратура, приходилось останавливаться, снимать рюкзак, доставать баллон, надевать рюкзак... Каждая остановка казалась им короткой, но они, как каждый человек на этой запредельной для нормального существования высоте, не могли оценить быстроту своих действий. А если бы и знали, что все делают медленно, все равно не было у Валиева и Хрищатого сил двигаться быстрее. К тому же Хрищатый стал мерзнуть, особенно во время остановок...
Но они лезли и лезли вверх.
Одна из сильнейших двоек, несмотря на яростное сопротивление погоды, все же достигла вершины, потратив на подъем почти девять часов. Они взошли глубокой ночью. Попытались вызвать базовый лагерь, но рация безнадежно замерзла.
- База, база...- звали они с вершины. Был один час сорок семь минут ночи.
Найдя в темноте треногу, Валиев и Хрищатый оставили по традиции пустой баллон и в два часа ночи двинулись назад. Ни соседних вершин, ни дальних гор не видно. Путь вниз был сложнее, чем путь наверх. У Валиева заныл бок, каждое движение, каждый вдох причинял боль. Хрищатый мерз. Не мудрено - мороз достигал сорока градусов!
Во второй половине пути Гималаи наградили их за мужество рассветом...
Валиев говорил о спуске и, дойдя до этого места, замолчал. Потом осторожно, словно опасаясь спугнуть видение, рассказал о том, как в ночных Гималаях вдруг родился свет.
Сначала он не имел цвета. Потом вдруг словно миллиарды золотом горевших прожекторов осветили горы на фоне иссиня-черного неба, и само небо, опаздывая, стало золотиться. Свет набирал силу... Золото, быстро миновав зеленоватый оттенок, потом цвет спелого колоса, стало розоветь.
Я оглянулся на Хрищатого; он сидел опустив голову, словно глядя на землю, по которой с трудом теперь ходил. Его улыбка, такая же таинственная, как у Казбека, не принадлежала никому, кроме него самого. Я отвернулся, представив, как небо над ними полыхнуло отраженным рубиновым цветом и посветлело..."
Гималаи потребовали расплаты за открытую альпинистам красоту утра. На высоте 8650 метров у Валиева закончился кислород. Метров через тридцать опустел баллон у Хрищатого.
Измученные, томимые жаждой, промерзшие, без рации, которая, не выдержав испытаний морозом, ветром и ночью, молчала, они, еле передвигая ноги, спешили к пятому лагерю.
Не успел простыть на диком морозе след ушедшей двойки, как в палатку на 8500 вошли Ильинский и Чепчев. После перехода из четвертого лагеря они должны были отдыхать до утра, готовясь к своей попытке, но в азарте не думали об этом.
- Можно нам выйти вслед за ними? - спросил Ильинский.
Тамм, совершенно естественно, отказал.
- Тогда мы выйдем с утра пораньше.
- Подождите возвращения, выход обговорим завтра утром,- ответила база.
Это было законно. Как можно планировать завтрашний день, когда перед глазами Тамма был обмороженный Эдик Мысловский, вместе с Балыбердиным, Туркевичем и Бершовым вернувшийся в базовый лагерь.
В тот момент, когда Ильинский с Чепчевым, собранные наконец к выходу, сообщили торопившему их Тамму, что выходят наверх, за тонкими стенками палатки раздался крик. Это не был крик о помощи. Это был сигнал. Кричал Валиев, чтобы его услышали и поняли, что все в порядке. Он кричал издалека. Ему казалось, что с криком легче дышать...
Ильинский и Чепчев надели Валиеву маску, но он не мог вдохнуть живительный кислород. Они увеличили подачу до двух литров. Потом до трех, до четырех... Казбек приходил в себя медленно. Ввалился Хрищатый, вымученный до крайности.
Полчаса до следующего сеанса прошли мгновенно.
База вызвала пятый лагерь в девять утра 8 мая.
- Обморожения есть? - спросил Тамм.
- Есть, незначительные,- ответил Ильинский. Тамм еще спрашивал, решение пока не пришло, но
зрело. Страшное для Ильинского и Чепчева решение... Только вчера в базовом лагере встретили первую двойку, и перед глазами руководителя экспедиции стояли обмороженные руки Мысловского...
Он знал, что все пальцы Эдику спасти не удастся, что потребуется ампутация нескольких фаланг. Теперь, Валиев с Хрищатым... Почти шестнадцать часов непрерывной работы в дикий мороз! Шестнадцать часов из них несколько - без кислорода.
Ильинский уловил в голосе Тамма готовящееся решение и попытался предотвратить его.
- Ну,- сказал он будничным голосом,- пальцы на руках незначительно. Ну, волдыри. Изменений цвета нет.
Эрик не сказал базе об общем состоянии Валиева и Хрищатого, надеясь, что они, надышавшись кислородом, попив горячего и поев, быстро придут в себя. Ему очень хотелось на вершину! И Сереже Чепчеву тоже. Они прошли все муки отбора. Все тяготы подготовительных работ. Они находились совсем рядом с целью их альпинистской жизни!
Никогда Ерванд Ильинский не был так близок к вершине своей судьбы. И никогда не повторится для него этот великий шанс, момент!
Как часто мы замечаем его лишь тогда, когда он проходит. Как сильны наши желания возвратить мгновения, чтобы правильным, единственно верным поступком увенчать его. Обогащенные опытом несделанного, мы готовы, если случится точно такая же ситуация, избрать правильный путь.
Но она не случается, и опыт новых потерь, обогащая нас мудростью утраты или поражения, лишает счастья победы.
- Эрик, Эрик! - услышали Ильинский, Чепчев, Валиев и Хрищатый.- Значит, э-э... (Тамм искал форму, которая не обидела бы Ильинского, но исключила бы иносказание),- э-э... задерживаться там не нужно, в пятом лагере. Спускайтесь все вместе, вам двоим сопровождать ребят вниз.
Он запрещал. Решение созрело.
И были еще два человека, к которым подходили восходители с сочувствием. Владимир Шопин и Николай Черный готовились к выходу ("зашнуровывали ботинки"), когда Тамм не дал "добро" на их восхождение, так как пришла телеграмма, в которой от Тамма требовали исключить всякую опасность и больше не выпускать на восхождение никого "в связи с ожидающимся ухудшением погоды".
Думаю, что Тамм, как ни жаль ему было Володю и Колю, почувствовал некоторое облегчение. Ему было трудно по своей инициативе запретить попытку Шопину и Черному. А попытка эта была бы, возможно, хлопотной. Дело в том, что по временам она приближалась к границе (весьма зыбкой) муссонного периода.
Вот так Володя и Коля -люди, достойные вершины,- не увидели ее.
Днем 8 мая базовый лагерь вышел на связь с Катманду. Тамм спокойно, будничным голосом сказал представителю Спорткомитета Калимулину, что двойка Валиев - Хрищатый была на вершине и идет вниз, что Ильинский и Чепчев их подстраховывают, хотя те в полном порядке, что вчера вся шестерка - Балыбердин, Мысловскй, Бершов, Туркевич, Иванов и Ефимов - вернулась в базовый лагерь, что состояние упавшего в трещину Москальцева улучшается.
Калимулин поздравляет Тамма и передает приказ Спорткомитета о присвоении альпинистам звания заслуженных мастеров спорта.
- А теперь,- говорит Калимулин,- запишите телеграмму из центра: "В связи с ухудшении погоды в районе Эвереста и полным выполнением задач экспедиции необходимо прекратить штурм вершины..."
Это означало, что Тамму предлагалось вернуть из-под вершины тройку Хомутова. Новое осложнение... В последние дни судьба ставила перед ним задачи, одну занятнее другой, словно испытывала его человеческие качества.
Вот сейчас он сказал Калимулину, что тройка Хомутова надежна и что она может достичь вершины. Но тот не в силах отменить телеграмму, а значит - решить за Тамма проблему, которая встала перед ним: возвращать Хомутова, Пучкова и Голодова или вопреки приказу, даже неведомо кем данному из центра, разрешить нм штурм?
Он ушел от палаток и бродил по леднику, определяя свое отношение к делу, которое он затеял и которое достойно хотел довести до конца. "Имею я право принять свое решение или должен слепо подчиняться приказам, основанным... На чем могло быть основано запрещение? Только на желании, чтобы все завершилось без жертв. На вершине уже было восемь человек. Все живы. Хватит. Ура! А кто там еще пойдет вверх и чем .это кончится - неведомо".
В этот вечер радио, телевидение, а наутро газеты сообщили, что в связи с ухудшением погоды в районе Эвереста в экспедиции отдана команда: "Всем - вниз!"
А команда отдана не была. Возвращаясь в лагерь после своих раздумий, Тамм встретил Юрия Сенкевича.
- Надо спускаться, Евгений Игоревич,- сказал Сенкевич.- Выполнять приказ.
Тамм покивал головой, думая о своем.
На пятичасовой связи он передал Хомутову в четвертый лагерь текст телеграммы. Подчеркнув, что это приказ, пересказанный Калимулиным, а не решение руководителя экспедиции. Тамм сказал, что он не возражает, если они продолжат подъем, и предложил Хомутову самому подумать, что предпринимать.
По существу, это было "добро" для восхождения хомутовской тройки. Тот сообщил, что еще не подошел Голодов. Ему нужно время, чтобы обсудить ситуацию. Следующую связь назначили на восемь часов.
В восемь часов вечера 8 мая Тамм вызвал по рации Хомутова. Совещание у них в верхах (выше восьми тысяч!) было моторнее и приняло решение к исполнению, потому что Хомутов беседовал с базой уже не из четвертого лагеря, а с пятой веревки по пути в пятый лагерь. (Впрочем, у Евгения Игоревича не было твердой уверенности, что это не "военная хитрость" Хомутова.)
Хомутов тем не менее спешил сообщить:
- Идем вверх. В четвертом лагере мы даже кошек не снимали. Скоро выглянет луна, и думаю, в пятом лагере будем часов в десять вечера.
Утренняя связь 9 мая застала их в полутора часах пути от оставленной ими палатки...
- Поздравляем с праздником,- сказал Хомутов.- Мы прошли рыжие скалы. Часов до одиннадцати можете выключить рацию.
- Молодцы, сукины дети! - крикнул Тамм.
Тройка шла вверх, а руководитель экспедиции передавал в Катманду, что Ильинский с товарищами спускается из третьего лагеря и все чувствуют себя нормально . Затем Тамм передал Калимулину содержание приказа по экспедиции от 9 мая. Приказ этот содержал два пункта и постскриптум. В первом пункте - поздравление с праздником Победы. Второй был сформулирован приблизительно так: в соответствии с радиограммой Калимулина и рекомендацией собрания сегодня, 9 мая, прекратить восхождение и всем спуститься вниз.
Постскриптум состоял из одной лукавой фразы: последний пункт приказа опоздал, поскольку группа Хомутова уже на подступах к вершине.
Это была чистая правда - тройка спокойно и напористо шла вверх. На полдороги к вершине они оставили на горе по одному полному баллону кислорода (на обратный путь) и продолжали движение.
У шедшего первым Валерия Хомутова был соблазн точно в одиннадцать, как обещал, выйти к цели. Но он решил не форсировать события. Спустя тридцать минут после назначенного Тамму часа он вышел на связь:
- База, база, ответьте вершине!
Внизу радостно удивились точности расчетов тройки. Они взошли в одиннадцать тридцать, и было солнце. Из рюкзаков достали фотоаппараты и флажки вымпелы СССР, Непала и ООН. Ребята развернули их на высоте 8850 метров: всего на два метра подняв флаги над последней, над крайней перед небом, точкой земли.
Оки стояли на вершине, держа на вытянутых руках трепещущие на ветру символы нашей Родины, родины Сагарматхи и организации, созданной людьми, чтобы этот мир сохранить...
Одиннадцать советских альпинистов с 4 по 9 мая 1982года по сложнейшему маршруту поднялись на высочайшую точку планеты. Советская экспедиция в Гималаях выдержала испытание Эверестом

Юрий Рост

По материалам: www.skitalets.ru

Интересная информация о странах, турах и туристических новостях – рассылка раз в месяц

Ваше имя указано неверно. Допускаются буквы, пробел и символы "-", "'". От 2-х до 60-ти символов. Проверьте правильность написания e-mail адреса. Адрес электронной почты должен содержать символ "@", например: aaa@bbb.cc Отмена

Актуальные туры Горящие предложения
Свежие новости Авиабилеты